V. P Dzhelepov

ИНТЕРВЬЮ ЮБИЛЯРА

Венедикт Петрович, давайте начнем нашу беседу со времен вашей студенческой молодости, когда вы были выпускником знаменитого ленинградского Политеха. С каким интеллектуальным и нравственным багажом вы вышли из стен "альма матер" в 1937 году?

— Да, я действительно окончил широкоиэвестный физико-механический факультет знаменитого ленинградского Политеха по специальности "экспериментальная физика". Этот факультет был образован в ЛПИ по инициативе академика А. Ф. Иоффе — создателя и директора не менее знаменитого Ленинградского физико-технического института. В разные годы "физмех" окончили многие ученые, вошедшие в историю отечественной науки. Это А. И. Алиханов, И. К. Кикоин, Ю. Б. Харитон, В. Н. Кондратьев, А. И. Лейпунский, И. Я. Померанчук, Г. Н. Флеров. Дипломную работу я выполнял в лаборатории позитронов ЛФТИ под руководством заведующего лабораторией профессора Абрама Исааковича Алиханова. 22 июня 1937 года я защитил диплом с отличием и получил звание инженера-исследователя.

Результаты дипломной работы и еще одной, которую я успел выполнить после защиты диплома вместе с Абрамом Исааковичем, были опубликованы в «Докладах Академии наук» за нашими двумя подписями. Обе они были посвящены очень актуальной в то время проблеме — экспериментальной проверке следствий теории позитронов Дирака. Изучались спектры позитронов от внутренней и внешней парной конверсии гамма-лучей тория. В августе 37-го я успешно сдал экзамены в аспирантуру физтеха, но до зачисления был призван на действительную службу в Красную Армию.

Но я был верен своей мечте и, вернувшись из армии, снова пришел в Физтех и включился в работу по созданию циклотрона, которой руководили Курчатов и Алиханов. К началу июня все узлы машины были готовы, но 22-го началась Великая Отечественная война. Ядерную физику в физтехе закрыли, и с сентября 1941 по июль 1943 года я вместо ядерной физики занимался радиолокацией. Только в августе 1943 года по вызову И. В. Курчатова я прибыл в Москву в создаваемую им лабораторию Э2 и в числе первых 15 сотрудников начал работать по урановому проекту.

Спрашивается: нанесло ли мне лично ущерб почти пятилетнее отлучение от ядерной физики, да еще практически сразу после окончания института? Конечно. Но меня манила к себе эта наука, и я вновь с увлечением занялся ею.

Говорю об этом так подробно потому, что верность мечте — очень важное дело в жизни. И может быть, этот рассказ поможет той части нашей научной молодежи, которая определила свой выбор, не сходить с намеченного пути и стойко преодолевать трудности. Таких, как я, немало в моем поколении ученых, чья работа в избранном направлении неожиданно прерывалась на годы. Но это поколение проявило стойкость и мужество, не потеряло свою "нить Ариадны", сохранило силу духа и энтузиазм, обеспечило в послевоенные годы бурное развитие фундаментальных наук в нашей стране.

Интеллектуальный и нравственный багаж, как вы выразились, полученный мной за годы учебы и во время работы над дипломом, был исключительно богатым и обладал высокой добротностью. Это определялось высоким интеллектом и нравственностью наших учителей и руководителя моего диплома.

Лекции нам читали замечательные профессора, выдающиеся личности, работающие в физтехе, в Институте химфизики и ЛГУ. Математику вел Н. А. Гюнтер, радиоактивность — Д. В. Скобельцын, квантовую механику — Я. И. Френкель, молекулярную физику — Ю. Б. Харитон, атомную спектроскопию — В. Н. Кондратьев, электродинамику — В. К. Фредерике, оптику — И. К. Кикоин, радиофизику — Д. А. Рожанский.

К этому следует добавить, что и в школьные годы, которые прошли в маленьком провинциальном городке Солигалич Костромской области, расположенном в ста верстах от железной дороги, на нас, учеников, оказали исключительно благотворное во всех отношениях влияние наши школьные учителя. Они были не только высококвалифицированными преподавателями (большинство выпускники Московского и Петербургского университетов), но и обладали высокими духовными качествами.

— Отразились ли на вашей биографии, на жизни друзей и близких драматические события того же 1937 года?

Мрачные события конца 30-х годов, к счастью, ни меня, ни моих близких не коснулись. Физтех также эта страшная волна в основном обошла. Однако общая жесткая идеологизация нашей жизни задела в отрицательном плане и мою судьбу. Так, например, я не смог поступить учиться в Политех ни в 1930, ни в 1931 годах, хотя оба раза успешно сдал приемные экзамены. Причину отказа четко сформулировал председатель приемной комиссии: «Коммунистическая партия приняла решение создавать новую — рабочую интеллигенцию, и если ты хочешь поступить в институт, тебе надо приобрести двухлетний рабочий стаж». В результате я проработал два года электромонтером на строительстве корпусов завода "Электросила" имени Егорова и других стройках, и только после этого, сдав в третий раз экзамены, осуществил свою мечту. А мечта учиться в ЛПИ, первоклассном российском вузе, возникла еще в школе.

Не так мало было в моей жизни случаев, когда судьба лишала меня возможности идти к намеченной цели прямым путем. Так было не только с попытками поступления в институт и в аспирантуру, но и позднее, когда через полгода после возвращения из армии, уже в звании техника-лейтенанта, я снова был призван и еще в течение почти двух лет, включая участие в войне с Финляндией, нес службу в армии...

Моя работа в Дубне началась в 1948 году, когда по инициативе И. В. Курчатова здесь был организован филиал лаборатории Э2. Директором филиала был назначен М. Г. Мещеряков, а я его заместителем.

— Венедикт Петрович, несколько лет назад наша газета печатала ваши воспоминания о И. В. Курчатове — ученом и гражданине. Сейчас в некоторых публикациях, позволяющих себе вольное толкование отечественной истории науки, ставятся под сомнение заслуги российских ученых в создании "атомно-го щита", становлении и развитии ядерной физики, обсуждается их моральная ответственность... Что вы об этом думаете?

О выдающейся роли И. В. Курчатова в решении этой сложнейшей и грандиозной задачи великолепно рассказал в своей статье академик Юлий Борисович Харитон. Она напечатана в газете «Известия» 9 декабря 1992 года. Так как сам я непосредственного участия в разработке атомного оружия не принимал, то советую интересующимся этой проблемой прочесть статью. Ясно одно — создание в короткий срок такого оружия в то время было жизненно важно для нашей страны. Ученые должны были ликвидировать монополию США на атомное оружие, и они под руководством И. В. Курчатова это сделали.

Что касается водородной бомбы, то высказывания в прессе представителей разведорганов нашей страны о том, что без доставленной ими информации такая бомба советскими учеными и специалистами не была бы сделана, считаю оскорбительной ложью. О создании в России водородной бомбы также подробно рассказано в упомянутой выше статье Ю. Б. Харитона. Широко известно в мире, что вначале американцы пошли по неверномупути, предложенному Э. Тэллером, и пока нашли верное решение, потеряли время. В результате им удалось создать свою водородную бомбу с опозданием почти на год по отношению к советской.

Но уж раз зашел разговор о водородной бомбе, хочу вспомнить один интересный эпизод, свидетелем которого я был. В конце июля 1953 года по поручению И. В. Курчатова я и А. А. Наумов вылетели на Семипалатинский полигон, где должны были проводиться первые испытания водородной бомбы. Цель поездки — инспектирование одной из крупных измерительных установок, предназначенных для определения мощности гамма-излучения, возникающего при атомном взрыве, как одной из характеристик его мощности.

12 августа 1953 года, тотчас после того, как успешно был осуществлен взрыв, к нашей группе, наблюдавшей с расстояния 15–20 километров это грандиозное, устрашающее своей мощью событие, подошел Игорь Васильевич Курчатов. Он сообщил, что только что говорил по телефону с Маленковым, и тот как глава правительства СССР просил передать благодарность всем создателям этого нового оружия, и при этом особую благодарность — Андрею Дмитриевичу Сахарову как главному автору. Стоявший здесь же Андрей Дмитриевич со свойственной ему скромностью поклонился. Но этим дело не кончилось. То, что произошло следом, очень характерно для Курчатова, и именно это заставило меня вспомнить об этом эпизоде.

Игорь Васильевич, будучи сам выдающимся ученым, очень высоко ценил интеллектуальный вклад своих коллег в общее дело и незамедлительно реагировал действием на яркое проявление таланта. Обращаясь к Сахарову, он сказал: «Дорогой молодой человек, вы сделали выдающиеся работы, и просто неудобно, что вы до сих пор только кандидат наук. Прошу, соберите возможно быстрее ваши основные научные работы и напишите короткую аннотацию. Мы быстро проведем рассмотрение этого вопроса в ВАК и присудим вам степень доктора физико-математических наук, а осенью выберем вас в академики». Все так и произошло. 23 октября 1953 года А. Д. Сахаров в 32 года стал академиком. Американцы свою первую водородную бомбу взорвали только в 1954 году.

Что касается дальнейшей неуемной гонки в области атомного вооружения, то главная ответственность за это лежит не на ученых, а на высших политиках обеих стран. Они очень долго не могли осознать гибельность этого пути для человечества. Первым, кто заявил об этом во весь голос, был Сахаров.

Об огромной заботе Курчатова о развитии в СССР фундаментальной науки и реальных действиях я уже писал. Что касается Дубны, то он являлся главным инициатором организации здесь ОИЯИ. Он же в самый трудный момент отстоял продолжение строительства в Протвино ускорителя на 70 ГэВ.

— Сегодня российская наука переживает тяжелые времена. Но вы, наверняка, видели и пережили не меньшие катаклизмы. И все-таки наука как-то выкарабкивалась. Например, сразу после войны, в дотла разрушенной стране... Что ей помогало, как помочь сейчас?

Конечно, трудные времена были и раньше. Когда в 1934–37 годах я впервые увидел, как бедно жили наши ученые, которые имели степени докторов наук, я был удивлен. Но сразу понял, что это люди — увлеченные наукой, беспредельно любящие свое дело, одержимые стремлением глубокого познания законов мироздания. Их не смущало отсутствие хорошей одежды и обуви, они ходили в том, что есть, не брали такси, а ездили на трамваях, часто теряя на это часы, не имели возможности покупать деликатесы и не обставляли квартиры дорогой мебелью. Зато они покупали книги, выписывали журналы и работали до 9–10 часов вечера, часто до последнего трамвая.

Ученым всегда помогали увлеченность своим делом, радость познания, счастье открытий. Это их вдохновляет и неукротимо влечет к раскрытию все новых тайн Природы. Уверен, что и сейчас, как это было раньше, наука выживет. Задача старшего поколения ученых — вовремя увидеть и поддержать способных и талантливых молодых сотрудников, помочь им в реализации их идей. Если нужно — вовремя выдвинуть на более высокую должность. Главное, не дать угаснуть творческому огоньку. И способствовать, чтобы он засветился еще ярче. Опыт моей многолетней работы, и не только моей, показал плодотворность такого подхода, и активно работающие, искренне влюбленные в науку специалисты не покинут лабораторий.

Хочу привести один пример — как важно вовремя открыть дорогу молодым способным исследователям, зарекомендовавшим себя хорошими работами.

К моменту, когда я был избран в 1956 году директором Лаборатории ядерных проблем ОИЯИ, в нашем коллективе сложилась своеобразная ситуация. Мы имели четыре крупных научных подразделения. Их руководителями были М. Г. Мещеряков, Б. М. Понтекорво, М. С. Козодаев и я. Но к этому времени ряд одаренных сотрудников выросли в научном плане настолько, что прежняя структура становилась тормозом для их развития и могла нанести вред лаборатории. Поэтому в первые же годы директорства я решил произвести в лаборатории существенные структурные изменения и последовательно проводил их в жизнь путем организации новых научных секторов во главе с сотрудниками, получавшими ученые степени. Эту линию горячо поддержал академик Б. М. Понтекорво. Новые коллективы расширялись и укреплялись за счет физиков, прибывающих из стран-участниц ОИЯИ, а также за счет выпускников МИФИ, МФТИ и МГУ.

Эти организационные преобразования оказались очень плодотворными. С конца 50-х до конца 70-х годов на нашем синхроциклотроне учеными лаборатории было сделано 13 открытий новых явлений и большое количество первоклассных научных, научно-методических и прикладных работ. Позже в целях создания новых возможностей для проведения в Дубне перспективных исследований в области промежуточных энергий был сооружен и в 1985 году введен в эксплуатацию ускоритель нового типа- фазотрон с пространственной вариацией магнитного поля на энергию 680 МэВ, позволивший получить в 20 раз больший ток выведенного пучка, чем от использовавшегося ранее синхроциклотрона. По мере того, как менялась ситуация с ускорителями у нас в стране и за рубежом (сооружение синхротрона 70 ГэВ в Протвино, циклотрона 400 ГэВ и электрон-позитронного коллайдера в ЦЕРН), в интересах интенсификации исследований в новых областях энергии и частиц стратегические планы лаборатории менялись. Значительное число секторов было переориентировано на работы по физике высоких энергий в Протвино и ЦЕРН. Это дало возможность сотрудникам ЛЯП вновь работать на переднем крае науки и в 70–80-х годах получить ряд новых высокозначимых и ставших широкоизвестными результатов.

Все это привело к тому, что в лаборатории выросло более шестидесяти докторов наук, около тридцати профессоров и двухсот кандидатов наук. Значительное число из них руководят большими коллективами в других институтах России и других странах-участницах ОИЯИ.

Сейчас физика высоких энергий в России и в ОИЯИ переживает сложное время. Задерживается создание УНК, резко снижено финансирование этой области науки. И в этих условиях, чтобы непрерывно поддерживать квалификацию ученых на гребне современных достижений, необходимо обеспечить их возможность участвовать в совместных с западными физиками разработках проектов, экспериментов на уникальных ускорителях мира LHC и SSC. Ясно, что это осуществить трудно, но жизненно необходимо, и очень важно, что дирекции Института и лабораторий ищут и находят пути решения этой задачи.

— Венедикт Петрович, обычно в течение жизни человек многое пересматривает, передумывает ... Изменилось ли ваше представление о счастье?

Подытоживая сказанное, думаю, что в общем моя жизнь сложилась довольно счастливо, несмотря на трудности, которых было в избытке. Главное, что в течение большей части жизни мне удалось проводить исследования в интересовавшей меня области науки. О результатах этой деятельности самому судить трудно, лучше, если об этом скажут другие.

Для меня большим счастьем были учеба в Ленинграде, раннее знакомство с прекрасными учеными и замечательными людьми, которые определили всю мою дальнейшую судьбу: Курчатовым и Алихановым. Мне выпала удача связать большую часть жизни с Дубной, работать рядом с такими выдающимися учеными, как Н.Н. Боголюбов, Б. М. Понтекорво, В. И. Векслер, И. М. Франк, Д. И. Блохинцев, Г. Н. Флеров, М. Г. Мещеряков. Я горжусь, что принадлежу к этому поколению ученых.

Беседу вел Е. МОЛЧАНОВ.